Ровно 70 лет назад, 20 ноября 1945 года, начался знаменитый Нюрнбергский процесс над бывшими руководителями гитлеровской Германии. И вроде событие такого масштаба должно остаться в памяти как минимум нескольких поколений, но… О нём не помнят. А если помнят, то смутно, да и вряд ли сходу перечислят имена и фамилии нацистских преступников. Почему и как из человеческой памяти стирается история? Об этом корреспондент «АиФ в Омске» поговорила с Виктором Худяковым, доктором исторических наук, деканом истфака ОмГПУ.
Месть или справедливость?
- Виктор Николаевич, почему важные исторические события исчезают из человеческой памяти? Спроси любого прохожего на улицах Омска о Нюрнбергском процессе, так не ответят же, хотя вроде и не так давно это всё было.
![]() |
---|
Виктор Худяков |
- В истории часто бывает так, что определённые важные события исчезают из неё, но не навсегда. Нюрнбергский процесс иногда напоминает о себе в удивительных вещах. Например, в Нюрнберге здание, где и проходил суд, туристам показывают только издалека. Это уже прямой вопрос к тому, что сейчас происходит в области памяти, потому что идёт так называемая гибридная война, или война памяти. Когда-то говорили, что французская революция сначала произошла в умах людей. В современном мире всё точно так же. Югославский конфликт, украинский, ИГИЛ (запрещённая в России организация. – Ред.) – всё ведь началось с войны на почве памяти прошлого.
Сейчас в Германии и во всей Европе в целом неоднозначное отношение к Нюрнбергскому процессу, так как многие рассматривают его как месть победителей. Другие люди говорят о том, что процесс был несправедливым и те, кого судили, были отчасти хорошими людьми, что Гиммлер, например, любил животных и так далее. Но самое главное, что сейчас все рассуждают о несправедливости процесса по другому поводу – история превращается в историческую политику. И, как говорил один из братьев Качиньских, чья партия победила на выборах в Польше, история слишком серьёзная вещь, чтобы доверять её историкам. Поэтому она и исчезает как наука, превращаясь в историческую политику или в историю повседневности, что сейчас и происходит в Англии. В британском парламенте не так давно обсуждали, что людям в стране не хватает патриотизма.
- То есть реального интереса к истории своего народа нигде в мире не осталось?
- Наверное, только во Франции, где 60% населения действительно интересуются историей своей страны. На втором месте Польша, а на третьем во времена перестройки была Россия. Сейчас же в мире действует историческая политика, у которой свои цели. Во-первых, каждая из восточно-европейских стран хочет представить себя в качестве жертвы России или жертвы коммунизма. В исторической политике главное - найти врага, на которого проще списать все трудности. Отсюда и идея, что Нюрнбергский процесс был несправедлив. Ведь, если судили нацизм, то почему не судили коммунизм?
Знаете, в Прибалтике, Польше и Украине созданы институты памяти. Это специальные учреждения, в которых существует своё финансирование, им выделяют гранты, они оказывают большое влияние на СМИ. Кроме формирования общего мнения, они подсчитывают и финансовые потери, которые можно предъявить России. Так что занятие исторической политикой - это ещё и выгодно. Жертвам всегда выделяют больше денег.
История должна проводить параллели между подсудимыми Нюрнберга и современными террористами: и тем и другим присуща полная аморальность, жестокость и, как результат, громадное число невинных жертв.
Ещё один момент - в нашей стране достаточно формально относятся к истории Нюрнбергского процесса. Вроде бы сейчас, наоборот, должна быть его актуализация в связи с мировой террористической угрозой, нарушениями прав человека, отсутствием моральных принципов в политике. История должна проводить параллели между подсудимыми Нюрнберга и современными террористами: и тем и другим присуща полная аморальность, жестокость и, как результат, громадное число невинных жертв.
- Наверное, это и есть благодатная почва для фальсификации истории?

Изменить прошлое
- Вы, как историк, верите в то, что сегодняшняя абсурдная ситуация в мире сможет в ближайшем будущем стать объективной?
- История не может быть объективной, это субъективная наука. Как говорят, история более всемогуща, чем Господь, который не в состоянии изменить прошлое, а история это делает. Известный польский мыслитель Ежи Лец как-то сказал, что если из истории убрать всю ложь, то это совсем не значит, что останется одна только правда - в результате может вообще ничего не остаться. История всегда зависит от контекста эпохи, от того поколения, которое её пишет.
Каждая из восточно-европейских стран хочет представить себя в качестве жертвы России или жертвы коммунизма.
- А как же историческая, поколенческая память? Почему её так просто изменить?

- Но вам не кажется, что весь нездоровый уклон в патриотизм, в то, что «Крым наш» и так далее, просто отвлекает людей от глобального кризиса? Дескать, да, у нас всё плохо, но зато мы страна большая.
- В Западной Европе считают, что в патриотизме есть определённые недостатки, он ведёт к международным конфликтам. В Восточной Европе, где государственность возникла в 20-30-х гг. ХХ века патриотизм, наоборот, весьма востребован. То же самое можно сказать и о нашей стране. Идея осаждённой крепости проникла в сознание людей, и подогревает это чувство. Мы должны понимать, что патриотизм – явление сложное, неоднозначное. Патриотами, например, считали себя те, кого судили в Нюрнберге 70 лет назад. Важно, что лежит в основе патриотизма. Любовь к родине? Осознание того, что есть другой-чужой, непохожий но достойный уважения? Или поиски врага? Патриотизм должен быть мерило душевных качеств человека.
Прагматичное поколение
- Раньше историки могли спрогнозировать ближайшее будущее, а сейчас это возможно?
- Нет. Лет 20 назад никто не мог предположить, что мы будем в состоянии фактической гибридной войны с Европой, особенно восточной. И какие конфликты будут дальше, мы можем только предполагать. В эпоху Просвещения историки исходили из идеи, что общество управляемо, и что все станы идут по так называемой столбовой дороге человечества, по одному вектору. Рано или поздно они придут к определённой модели, будь то правовое государство или коммунистическое общество.
Мы не знаем, куда мы идём.
В конце 70-х годов прошлого века внезапно стало понятно, что никто не знает, что будет с Родиной и с нами. История отказалась от идеи о том, что общество управляемо. И если раньше историки были самыми главными людьми, которые знали, что будет дальше, то сейчас мы не знаем! Я очень люблю историю, когда сам учился в институте, думал, что с помощью истории можно управлять общественными процессами. Сейчас я так не думаю. Одного мы не знаем, куда мы идём, и это не пессимизм, а реальная оценка ситуации.
- У вас за годы работы в ОмГПУ были сотни выпускников. Вы замечаете, как они меняются? Чем, например, отличаются нынешние студенты от тех, кто учился 20 или 30 лет назад?
- Выросло другое поколение. Я не могу сказать, что они лучше или хуже. Они просто другие. Но самое их главное отличие в том, что у них нет представления о логике исторического развития. Их знания раздроблены, многим студентам всё равно, когда жил Владимир Мономах, а когда была Куликовская битва. А в истории логика очень важна. Выпускники школ у нас порой толком ни говорить, ни писать не умеют, логика отсутствует в самой системе школьного преподавания. Та форма обучения, когда бесконечно повторяют одно и тоже, ни к чему хорошему не приводит.
К тому же сейчас выросло прагматичное поколение. Они не будут в старших классах учить то, что не надо сдавать на ЕГЭ. Поэтому, когда я прихожу к первокурсникам, всегда им говорю, что если документ о среднем образовании у них есть, то вот самого образования нет. И мы начинаем с ними учиться конспектировать, писать эссе, анализировать, выделять в текстах главное… То есть тому, чему когда-то учила советская школа. И ведь качество диссертаций тоже падает, потому что базы, которую давала школа, нет. Наше правительство должно понимать, что образование – вещь консервативная, и всех реформ оно просто не выдержит.