Что происходит с религией в эпоху тревоги и неопределённости? Почему молодёжь, казалось бы, далёкая от традиционных институтов, ищет духовные ориентиры — в храме, в астрологических прогнозах или модных восточных практиках? И как отличить глубокую веру от суеверия, а религию — от развлечения?
На эти сложные вопросы мы ищем ответы вместе с теологом и религиоведом Кристиной Горбуновой. Её личный путь от светского студента до воцерковлённого человека позволяет взглянуть на феномен веры и снаружи, и изнутри.
В интервью «АиФ в Омске» она рассказала, как меняется религиозная жизнь в России, почему стереотип о церкви для бабушек уходит в прошлое и где в современном мире проходят границы сакрального.
Наука о Боге
Александра Левашова, omsk.aif.ru: Кристина Александровна, кто такой религиовед, и это не одно ли то же с теологом?
Кристина Горбунова: Я сама окончила бакалавриат как теолог, а магистратуру — как религиовед. Это две разные специальноси. Если теолог изучает религию изнутри — её догматы, священные тексты, устройство, то религиовед рассматривает её снаружи как часть общества. Он анализирует, как религии взаимодействуют друг с другом, государством, как они влияют на культуру и политику, где проходит грань между верой и экстремизмом.
Теолог может быть священником, и каждый священник, по сути, является теологом. А вот религиовед может быть и атеистом — он изучает религию как социальный феномен, объективно, не принимая её истинность на веру.
— А вы решили стать теологом, потому что с детства посещали церковь с родителями?
— Мой личный путь начался довольно далеко от церкви. Родители, выросшие в СССР, не были воцерковлёнными, хотя нас крестили. Перед ЕГЭ учительница посоветовала сходить в храм — на всякий случай. Я зашла пару раз. А когда по баллам прошла на теологию, решила попробовать — думала, если не понравится, переведусь на историю. Но преподаватели сразу взяли нас под своё крыло. Мы изучали всё: от религий Древней Греции и Рима до восточной философии. Конечно, большой блок был посвящён православию. На практику можно было устроиться в Омскую епархию.
Чтобы понять всё изнутри, я стала ходить в церковь. Сначала было непривычно и скучно стоять на службах — и я решила помогать: чистить подсвечники, готовить на кухне для детей из воскресной школы. Работая, общалась с воцерковлёнными людьми, слушала их истории. Так постепенно и сама пришла к вере. Сейчас, конечно, не всегда получается быть в храме каждые выходные, но я стараюсь.
Запрос на духовность
— Какие процессы определяют религиозную жизнь сегодня? Какие ключевые тренды в современной религиозности, на ваш взгляд, будут определять ближайшие годы?
— В России мы наблюдаем запрос на духовность. Об этом говорит и публичная риторика, и внимание к патриотическому воспитанию. Безусловно, на это повлияла и текущая геополитическая ситуация.
В трудные неопределённые времена человек часто чувствует себя одиноким и ищет опору — и здесь на помощь приходит вера. Так было и во время Великой Отечественной войны, когда, несмотря на антирелигиозную пропаганду и запрет Церкви, люди стали ходить в храм, молиться. В кризис вера становится важной и сильной поддержкой.
— Существует распространённый стереотип православного священника и церкви как места для бабушек. Насколько этот образ ещё жив?
— Это устойчивый, но устаревающий стереотип, наследие советского времени. Поколение наших бабушек и родителей в массе своей не было воцерковлённым. Сегодня на службах чаще видишь людей 35-60 лет — тех, кто взрослел уже с возможностью свободного выбора. Много и молодёжи, которая верит «у себя в голове».
Церковь адаптируется: почти у каждого храма есть страницы в соцсетях, приходят молодые священники. Появились и новые сервисы — например, можно онлайн попросить помолиться о ком-то или поставить свечу. Хотя с канонической точки зрения это не заменяет личного присутствия в храме.
Меняется и роль священника: он уже не воспринимается как единственный необходимый посредник между человеком и Богом.
Молятся даже онлайн
— Как меняется от поколения к поколению отношение к религии? Грядёт ли в России вместе с трендом на «русскость» возрождение православия или даже рост интереса к неоязычеству?
— Я не замечала, чтобы молодые или более взрослые люди по-разному относились к вере. Есть и молодёжь, которая регулярно посещает богослужение. Но современные реалии таковы, что не у всех есть время на это, особенно в крупных городах. У меня есть знакомый, который каждое утро, пока едет на работу, включает Евангелие и слушает. Сейчас идёт тренд на православную веру: появилось много блогеров, которые говорят о вере на доступном для молодёжи языке.
Конечно, сейчас появляются и новые религиозные направления, но они нередко граничат с экстремизмом. Те, кто увлекается неоязычеством, скорее всего, не до конца понимают всю специфику и глубину. А православие как укоренившаяся религия в России идёт в рост. Церковь стала важным партнёром государства в воспитании патриотизма. Многие русские ощущают потребность в укреплении собственной культурной идентичности.
— Можно ли считать астрологию и Таро формой современной религиозности? В чём их отличие от традиционных оккультных традиций?
— Нужно понимать, что религия — это система веры в сверхъестественное, в то, что нельзя доказать, во что можно только верить. Магия — одно из ранних её проявлений, но она носит скорее инструментальный характер: «соверши ритуал — получи результат». Молитва же — это диалог, обращение к высшей силе, где результат вверяется воле Бога. Сегодня границы сильно размыты. В интернете масса роликов: например, «напишите желание на лавровом листе».
Я и сама, признаюсь, каждый месяц делаю «денежный» маникюр. Конечно, из-за этого я не попаду в ад. Это стоит воспринимать скорее как настройку подсознания на определённую цель.
Медитации, йога, мантры, которые сейчас тоже достаточно популярны среди молодёжи, — это чаще не религиозность, а формы психологической разгрузки. Глубокую философию, стоящую за ними, постигают единицы. То же с астрологией и Таро: классический оккультизм — это сложная система знаний с претензией на объяснение мира. Это не столько вера в трансцендентное, сколько попытка обрести иллюзию контроля в нестабильном мире.